Дмитрий Ревякин: Каждый сам себе царь, бог, герой, творец и в том беда нашего времени

Эксклюзивное интервью лидера «Калинова моста» Радио «Комсомольская правда» о времени, внутренней честности и вере [аудио]. Выпуск от 2015-11-02 21:05:00. Ведущий: Антон Арасланов.

Запись эфира и песен вы можете послушать в плеере в начале статьи

Арасланов:

— Я с большим удовольствием представляю нашего сегодняшнего гостя не только потому, что до душевного трепета люблю его песню «Родная», а просто потому, что человек хороший. Дмитрий Ревякин, «Калинов мост».

Ревякин:

— Здравствуйте. Я все честно расскажу.

Арасланов:

— Я очень на это надеюсь. Дмитрий, в первую очередь, мне хотелось бы с вами про времена поговорить. Есть такое ощущение, что сейчас такое время, что все как-то делится пополам. Слишком много водоразделов. Есть такое ощущение, что пришло время ваше, пришло время таких музыкантов-писателей, как Захар Прилепин и т.д. И уходит, и как-то неудобно поддерживать людей других совершенно противоположных взглядов, как, например, Андрей Макаревич.

Ревякин:

— Я уже давно это наблюдаю. Это называется все временем постмодерна, когда у каждого есть свое мнение по тому или иному вопросу, нет ориентиров ни нравственных, ни моральных, ни религиозных. Каждый сам себе царь, бог, герой, творец и в том беда нашего времени. То есть, никто не собирается никого слушать, не понимать другого не собирается, ни брать ответственность на себя. Он просто знает, как должно быть, но чтобы сделать это, необязательно, он знает, как должно быть. Вот это основная беда у нас, по крайней мере, точно. На сегодняшний день я, честно говоря, сам ничего не понимаю, его происходит.

Арасланов:

— Но это не значит, что вы об этом не размышляете и не думаете?

Ревякин:

— Ну конечно.

Арасланов:

— А когда вы об этом думаете, вас это разочаровывает, раздражает? Или это нормальное течение и развитие, за которым рано или поздно это должно же кончиться?

Ревякин:

— Неизвестно в плане земли. В небесах все понятно, как будет. А как вот мы будем с этим жить, как мы собираемся с этим справляться, это, конечно, неизвестно. Ну, пока такое удручающее впечатление.

Арасланов:

— Но поиски ответа на вопрос все равно происходят?

Ревякин:

— Ну а как же, человек, он же думающее животное, поэтому, конечно, он думает, борется со своими страстями, пытается себе помочь, пытается помочь окружающим, ему помогают. В этом вот смысл жизни на сегодняшний день.

Арасланов:

— У меня сложилось впечатление, что в ваших размышлениях о том, что происходит, и к чему то приведет, и где найти точку опоры для того, чтобы из этой ситуации выйти, у меня сложилось впечатление, что вы склоняетесь к тому, что в творчестве – в самом широком смысле этого слова и, во-вторых, в теологии. Или это неправильный вывод?

Ревякин:

— Почему, это правильно. Все-таки в любые критические минуты в последнее время все равно свой взор, свои надежды и силы черпаешь именно оттуда, да, у неба. Поэтому, конечно, как бы люди чего ни строили, мое глубокое убеждение, какие бы планы, как бы это все конспирологи ни трактовали, все равно будет так, как там решат. Наверху. Я имею в виду метафизику.

Арасланов:

— А если от метафизики к теологии – ну, понятное дело, что вы свои взгляды не скрываете и их декларируете, может быть, не так нарочито, как это делают многие другие, если чуть поподробнее… Если бы лично от вас зависела та роль, которая бы в государственных делах занимала церковь, то эта роль была бы какая отведена?

Ревякин:

— Я не знаю, потому что, ну, какая? История церкви она известна, написаны тома. Она сложная. Там начало христианства, Византийская империя. И постоянно происходила постоянная борьба, не было ни покоя, ни мира. Сложно. Тут всегда встает вопрос личной честности и ответственности. Будь ты в церкви или не в церкви, но все равно вот эти императивы, которые даются от бога в самом широком смысле этого слова, это же невозможно приобрести, ты не можешь стать честным вдруг когда-то, ты либо рождаешься  честным… Вот у меня такая постановка вопроса, что все-таки критерии нравственные, моральные, не знаю, там кодекс поведения, он все равно, его можно как-то корректировать в процессе твоего жизненного развития, но все равно это все дается по генам, это дается от бога.

Арасланов:

— Внутренне честных стало рождаться меньше?

Ревякин:

— Ну, недаром же говорят, что Россию невозможно завоевать военным путем. Ее можно только разложить. Ну, вот это все и происходит. Сейчас вот такой уровень разложения. Я считаю, он будет только усиливаться. По многим вопросам подтягиваться к Америке, к Европе.

Арасланов:

— Разве такое вот уныние это не большой грех?

Ревякин:

— Это не уныние, это констатация. При чем тут уныние? Надежда, она нас никогда не оставляет, если ты веришь действительно. Вера же это понятие иррациональное, там многие вопросы, которые связаны с верой, невозможно объяснить человеческим языком, ты либо в это веришь, либо не веришь, либо ты пришел к этому, либо не пришел. Было в тебе это зерно и оно проросло, либо его вообще не было. Вера – это понятие эксклюзивное, она вообще не всем дана. Чтобы человек сказал «я верю», это надо все равно пройти определенный путь и ответственно об этом говорить и кореллировать себя уже с постулатами библейскими, так скажем. Это очень сложный вопрос. И на сегодняшний день тут такой разброд и шатание, особенно учитывая фон эпохи и как бы время постмодерна, где каждый сам себя мнит титаном и думает, что он там имеет мнение, плюс там облучение масс-медиа – это ужас по большому счету.

Арасланов:

— Складывается впечатление, что сейчас все больше людей, которые упрекают церковь в том, что она лезет в дела государственные и пытается на них влиять все больше.

Ревякин:

— Я не знаю, я того не замечаю.

Арасланов:

— В том мире, в котором вы обитаете…

Ревякин:

— Я не замечаю. Да, я вижу, что возникает и, наверное, развивается этот симбиоз между церковью и государственными структурами, но я очень скептически к этому отношусь. Скепсис из нравственной основы человеческой. На сегодняшний день я особо не верю ни в государственные структуры…

Арасланов:

— То есть, скепсис в том, что люди смогут договориться, вы в это не верите?

Ревякин:

— Нет, нет, не договориться, скепсис в том, что они могут декларировать. Другое дело это все воплощать. То есть, они, да, уже давно декларируют, но я вижу падение рождаемости, обнищание, грязь кругом. Вот эта грязь, которая у нас в головах, она же и вокруг нас. К иному городу подъезжаешь, такой срач вокруг, что это же невозможно просто смотреть. Вот разоренный полностью Забайкальский край – я не понаслышке это говорю – я каждое лето там бываю у родителей. И я не вижу соответствия между декларацией и реалити-шоу, которые я наблюдаю. Я вижу, как развращены люди, например, в Москве, потому что работают гастарбайтеры, а местное население сидит на лавочках, пьет пиво и щелкает семечки. Поэтому декларации декларациями, но есть реальные моменты, которые потом… вот группа «Калинов мост» очень много ездит по стране, мы видим реальную жизнь.

Арасланов:

— Есть ли надежда в том, что вот то, о чем вы говорите, может измениться, в том числе, и с опорой на ту русскость, на ту самость, которая, по моим впечатлениям, начинает как-то вызревать?

Ревякин:

— Сознание очень серьезно поражено, повреждено потребительством и это невозможно изжить, но все мои наблюдения, все мои исторические вылазки в историю Российского государства говорят о том, что Господь любит Россию. Он любит Россию и посылает ей такие испытания и я надеюсь, что он посылает такие испытания, которые нам по плечу.

Арасланов:

— Тот всплеск патриотизма или псевдопатриотизма, или ура-патриотизма – разные слова употребляются – как вы лично к нему относитесь?

Ревякин:

— Я хорошо к нему отношусь, но хотелось бы, чтобы было продолжение. Потому что скоро это все сдуется, а нам останется, вот я говорю, разоренные окраины, беспризорные дети, отсутствие экономики. Отсутствие смысла жизни у молодых – вот что самое главное – ради чего они живут, ради чего они заканчивают школу и куда они дальше пойдут – вот о чем разговор.

Арасланов:

— То есть, патриотизм патриотизмом, осталось только монетизировать – в хорошем смысле этого слова – в конкретные дела?

Ревякин:

— Нет, вопросов очень много. Но главная беда, конечно, — и это тоже из моих бросков в историю – что в принципе всегда жили очень плохо на Руси. Всегда жили плохо. Хорошо жили только чиновники. И ничего невозможно было с ними сделать. Ничего. Я думаю, никто еще не забыл, как судили там Сердюкова, Васильеву – это же все на глазах. А это же все равно фон эпохи. И это же все сплошь и рядом. Соратники Петра Первого такие же были. Такие же воры. И хранили деньги в Англии. В частности, Меньшиков. Поэтому вот это как идет, так и идет. И, конечно, вот это еще – кого-то мы догоняем, кому-то мы подражаем – везде, в музыке, в моде, во всем. Ну, как, вот эта наша дикость, несовершенство и какое-то слепое преклонение, оно от чего идет? Тут два ответа. Либо мы очень доверчивые и, как дети, реагируем на яркие фантики, либо мы сами ничего не умеем делать… Вот, по крайней мере, я играю на японской гитаре.

Арасланов:

— Дмитрий, с удивлением узнал я, что православие вы приняли достаточно поздно, вам было около 40 лет.

Ревякин:

— Наступило время, когда я начал писать песни и стихи. Но когда занимаешься словом, тем более, под таким контролем, как моя мама – у нее дар слова от бога, она преподаватель русского языка и литературы – я стал изучать поэзию, поздно достаточно, в институте. Помогали друзья по группе, чтобы это было хлестко, убедительно и я весь погрузился в это. В процессе занятия творчеством у меня возникло три вопроса, на которые я пытался найти ответы. Кто я? Откуда? И куда? И вот эти три вопроса давлели над моим, вернее, они проходили доминантой и проходят, через всю мою творческую жизнь и я искал ответы на эти вопросы. В то время свалилось много всякой бульварной литературы – от «Кастанеды» до «Суфиев», скажем так, и все это пришлось как-то поверхностно изучить, посмотреть хотя бы, потому что это все было интересно, необычно. Мы как бы оставляли социализм и атеизм за спиной и шли дальше. И вот в процессе этого пути, в процессе этого поиска я очень органично пришел к православию.

Арасланов:

— Очень интересно, что вы говорите о том, что это происходило очень органично, потому что во всех подобных историях, от того, как человек от социализма приходил таки к православию, это, как правило, история ломки. Это, как правило, история через колено. Это, как правило, история попытки выбраться из тупика какого-то. А вы говорите о том, что это органично.

Ревякин:

— Да. Все, что вы перечислили, все это было, но это органично для человека. Потому что человек обязан страдать, он обязан решать вопросы, он же не просто ходит и кайфует, да, как мажоры у нас по Москве или где-то там еще? Ищущий человек в процессе общения все равно эти вопросы возникают. В процессе общения с другими музыкантами уже здесь, в Москве, в Питере, все равно так или иначе какие-то серьезные вопросы возникают. Это же не просто зарабатывание денег, правда. Тут и искренность присутствует, и ответственность, и творчество. А где творчество, там всегда возникают эти ответы. Вспомним нашу классическую литературу, там Шмелева, Бунина, Достоевского. Все эти вопросы решают рано или поздно. Пытаются решать для себя, пытаются общаться со своим читателем посредством своих написанных романов, стихов или повестей. Поэтому для русского человека, для русской литературы это вопрос краеугольный – кто я, откуда и куда? Другое дело, что, например, в 19 веке с этим, наверное, было попроще или, наоборот, сложнее. Они наоборот уходили от православия так или иначе Но были религиозно грамотные. У нас ситуация совсем другая. У нас полная религиозная безграмотность и, якобы, у нас есть мнение о тех или иных вопросах и мы вот пытаемся это все постигать. Путем ошибок, проб, поражений. Конечно, потому что человеческая судьба, человеческий путь он из этого весь и соткан. И тогда эта жизнь будет наполнена.

Арасланов:

— В том числе и поэтому так много конфликтов на религиозной почве?

Ревякин:

— Да.

Арасланов:

— Люди не могут друг друга понять из-за своей безграмотности и нежелания разобраться?

Ревякин:

— И не собираются слышать друг друга. Не умеют слышать.

Арасланов:

— Давайте к музыке. Расскажите мне про циклон. Расскажите мне про Камчатку… Вообще на самом деле это не принято, я не помню таких альбомов, чтобы они были посвящены чему-то конкретному или конкретному месту.

Ревякин:

— Да, «Калинов мост», как всегда, выпендрился, потому что с самого начала нашей музыкальной деятельности у нас стояло, что последующий альбом не должен быть похожим на предыдущий. То есть, он принципиально должен отличаться и по лирике, и по тематике, и по саунду. И слава богу, нам это удавалось. И не всегда наш слушать поспевал за нами. И вот сейчас очередной медитативный бардовский альбом – так я его транслирую для себя  в пространство. Его очень хорошо слушать в дождь или в снег – в общем, вот состояние циклона. Это удивительное состояние. Я один раз на Камчатке попал, по-моему, на неделю в циклон. Постоянно шел снег, дули ветры, потом оборвались провода, пошел дождь и это все зимой. И это было такое удивительное состояние! А я в это  время сидел и писал стихи и песни В итоге я за свое пребывание на Камчатке написал больше полусотни песен. Это очень много. Они там все рассыпаны по разным альбомам. И вот наконец пришло время, когда по совету своих очень близких камчатских друзей «Калинов мост» сделал цикл. Премьера этого волшебного альбома состоится 5 ноября в Санкт-Петербурге в клубе «Космонавт». Это великолепный клуб, нам посчастливилось уже там играть. А в Москве это клуб «Рэд», там мы ни разу не играли, надеемся, что тоже все пройдет замечательно, атмосферно. 6 ноября клуб «Рэд», Москва. Приходите, мы вас ждем!

Арасланов:

— Альбом «Циклон» полностью посвящен Камчатке?

Ревякин:

— Да. Сейчас мы сделаем вброс, надеемся, что молодые люди послушают эту работу и обязательно захотят побывать на Камчатке. Заработают сами денег, а не возьмут у родителей, полетят на Камчатку там все постараются увидеть сами.

Арасланов:

— Это очень дорого

Ревякин:

— Поверьте мне, что, когда мы ходили на подпольные концерты в 80-е годы, когда приезжали титаны рока – Цой, Гребенщиков, Мамонов, Башлачев – было очень дорого попасть на этот концерт. Но, тем не менее, мы зарабатывали эти деньги — мели улицы, очищали крыши от снега, лили лопаты на заводе – и попадали на эти концерты, потому что нам это было необходимо, нам это было нужно, как воздух.

Арасланов:

— И вот тут всегда такое противоречие. С одной стороны, безумно красивые места. С другой стороны, очень дорого. И не знаешь, хорошо это или плохо. Потому что хочется, чтобы эту красоту как можно больше народу увидело, тем более, жителей собственной страны. С другой стороны, если там будет слишком много народу, то от этой красоты ничего не останется.

Ревякин:

— Нет, красота останется. А насчет «дорого» — у нас же вообще страна дорогая. У нас огромные запасы всего дорогого, поэтому и жизнь дорогая. Я так объясняю это для себя и не ворчу.

Арасланов:

— Вы наблюдаете развитие региона, города, Камчатки вообще, на протяжении большого количества лет – там что-то меняется? Там люди живут?

Ревякин:

— Живут. Но и очень много уезжают.

Арасланов:

— Я имею в виду, люди там до сих пор в 90-х живут или там что-то все-таки меняется?

Ревякин:

— Где-то на протяжении десяти лет я каждый год летал на Камчатку. Я летал с группой, летал один, летал с женой встречать новый год, потому что у меня еще с детства была такая идея – первым в стране встретить новый год. А Камчатка это самое такое место, где как раз… я вот еще помню, когда программа «Время» шла, и вот эти все изображения, часовые пояса, я думаю, ну, и вот да, в конце концов у меня получилось. Люди живут. Люди занимаются, во-первых, охраняют границу, во-вторых, плавают на кораблях, в-третьих, летает авиация. И со всеми этими людьми я знаком не понаслышке, я их знаю. Мы пели и на заставах, мы пели и в доках у моряков, мы пели и перед летчиками. Мы даже сняли там клип в духе «Утренней почты». Это было тоже очень давно и вся Камчатка нам помогала. Вертолетчики давали вертолеты, кто-то там давал яхту, ну и т.д. То есть, взаимопомощь, выручка, как правило, в таких местах, там Сахалин, Камчатка, Магадан – это все там очень принято. Потому что другие там не выживают, их очень быстро депортируют на материк. И то очень заметно. Люди там живут, люди приезжают из разных мест, влюбляются в этот край, остаются, выживают там, учат детей, отправляют детей учиться из последних сил во Владивосток… Вот первый раз, когда мы побывали на Камчатке, уже группой, я еще в стройотряде был на Камчатке в 1986 году, а группой когда побывали, по-моему, это был 2002 год, у меня вообще сложилось впечатление, что пограничники вообще за свой счет границу охраняют. Тем не менее, вот такая жизнь – очень суровая, очень такая мужская, серьезная жизнь и все это на фоне безумной просто красоты. Извержение вулканов, медведи, термальные источники, рыбалка – все это там присутствует. Камчатка она большая, это не только Петропавловск, это и центр полуострова, и север, и везде жизнь разная, жизнь сложная. Если говорить о промышленности, ну да, какие-то ископаемые там добывают, работа ведется, но край сейсмически очень сложный, конечно. Ну, не знаю, как дальше будет.

Арасланов:

— А в чем смысл прогресса? Не в том ли, чтобы уходить от насилия? Не в том ли, чтобы избегать войн? Войны неизбежны?

Ревякин:

— Если говорить о человеке, то, наверное, это в природе его. Воевать. Потому что война это же не только бегать с пулеметом или гранатометом. Война – это добиваться поставленной цели. Война – это записать альбом. Это тоже война. И так далее. Это все в природе человеческой. Другое дело, как это культивировать, вот и все.

Арасланов:

— Я не просто так задал этот вопрос. Потому что ровно на такой же вопрос, может, чуть в другой формулировке, вы отвечали 15 лет назад. Это было в программе «До 16 и старше». И вот как вы ответили на этот вопрос тогда.

«- В чем суть прогресса, если все равно насилие остается? Не в том ли, чтобы отказаться, уйти как-то человечеству от любого насилия? В том числе и войн. В чем-то другом, значит, да? То есть, войны это такое неистребимое явление?

— Войны? Ну, наверное, неистребимое, как неистребима каста воинов.

— Мне кажется, все-таки можно и без этого. И было, скорее, всего так.

— Наверное, было. В сказках это все прописано. Но в сказках осталась и доблесть, и мужество, и подвиг, в том числе. Поэтому, безусловно, мужчина должен быть мужчиной, а женщина – чтобы вдохновлять его на подвиги. Поэтому пока войны, видимо, необходимы».

Вот 15 лет прошло. Конечно, ответ с большим таким максимализмом, что ли…

Ревякин:

— Где? Там? Ну, другое время, конечно. За это время я много чего наговорил. Но это же не исповедь, а интервью. Поэтому надо относиться, я считаю, к этому с неким юмором и сарказмом.

Арасланов:

— Спасибо вам за этот разговор. Я надеюсь, что он как раз получился в меру честным и откровенным. Спасибо большое.

Запись эфира и песен вы можете послушать в плеере в начале статьи

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавлен: 02.11.2015 18:11:00
avatar
  Подписаться  
Уведомлять о