И вдруг родитель к шести годам понимает, что уже везде опоздал

Как ребенку пройти в школе школу жизни [радио КП]. Выпуск от 2012-05-22 22:06:00. Ведущий: Геннадий Чичканов.

Школьный учитель географии и директор летней школы Григорий Тарасевич, педагог-психолог гимназии №1505 Москвы Ольга Смирнова, а также психолог Геннадий Чичканов и ведущая Анна Бабяшкина попытаются понять, что мы должны делать, чтобы на выходе из школы ребенок получился здоровым, знающим, самостоятельным и способным принимать решения человеком.

Чичканов:

— В эфире программа «Больше жизни». Сегодня (22 мая. – Прим. ред.) у нас детский день, мы говорим о детях. Сегодня мы будем говорить про школу. Вот был ребенок, ходил в детский сад, читать не умел, писать не умел, и это всех устраивало. И вдруг родитель к шести годам понимает, что он уже везде опоздал. Так, Григорий, получается?

Тарасевич:

— Бывает, бывает.

Чичканов:

— Почему мы затеяли этот разговор? Сейчас родители стоят в очередях в хорошие школы, пытаются чего-то добиться. А стоит ли так рваться в такие школы?

Смирнова:

— Я хочу сразу обратить внимание на термин «хорошие». Понятие «хорошая школа» для каждого свое. Давайте вашу позицию услышим. Какую вы школу ищете для своего ребенка?

Чичканов:

— Хорошая школа не должна быть бесплатная – это первое. Бесплатно хороший учитель не работает.

Тарасевич:

— Спорный вопрос…

Чичканов:

— Второе. У ребенка должно быть обязательно много уроков. В первом классе – шесть. А вот к десятому классу чтобы двенадцать. Во-первых, ребенок занят, гулять некогда… Во-вторых, родителям – свобода. И в-третьих, он станет умным.

Смирнова:

— Здесь вы, как родитель, пытаетесь переложить на школу ответственность за своего ребенка.

Чичканов:

— Конечно. Я сублимирую вам мнение наших радиослушателей. А зачем еще школа нужна?

Тарасевич:

— Мне кажется, вы немножко гипертрофируете. Что такое идеальная школа в моем варианте? Во-первых, она бесплатная для родителей. А второе – это где ученик приходит на первый урок, выпивает чашку чая, учитель говорит ему – Вася, надо делать так, так и так, вот тебе книжки. И Вася идет домой, в парк, в библиотеку этой школы и до вечера там сидит и работает. Это, конечно, гипербола, но на хорошем уроке учитель должен говорить минут пять.

Смирнова:

— Я сейчас расскажу, что бывает. Почему школа не будет идеальной для родителей уже сразу? Потому что любой психолог и педагог знает, что, как только ребенок пересекает порог школы, он попадает к учителю. А возраст таков, что авторитет родителя начинает уступать авторитету педагога. Какой бы ни был учитель в начальной школе, для ученика начальной школы учитель – это бог, это святое. И здесь родитель сталкивается впервые в своей жизни с тем, что ребенок, придя домой, говорит – нет, нам Мария Ивановна сказала, что делать надо так, а все, что ты говоришь, это неверно. Вот здесь родители часто не готовы к такому повороту событий. И виновата здесь не школа, а родители. Виноваты в том, что они не обучаются, имея ребенка, а нужно все-таки читать соответствующую литературу. Потому что это тоже работа.

Чичканов:

— В смысле?

Смирнова:

— Вот что вы сделали до того, как отдали ребенка в школу? Вы его показали психологу? Вы спросили, в какую школу лучше отдать ребенка? Школ много и школы хорошие все по-разному. Психолог посмотрел вашего ребенка, объяснил, предположим, какие есть риски, какие есть замечательные стороны вашего ребенка и на развитие чего уже можно сейчас делать акцент. Или он сказал вам, какого учителя можно порекомендовать данному ребенку – учителя построже или демократичного…

Чичканов:

— Я вот вас слушаю и мне кажется, что я живу в каком-то одном мире, а вы в другом…

Тарасевич:

— Ну, если бы вы меня спросили – а что бы мне хорошего вечером поесть? Может, вы хотите есть стейк с кровью или суши? А, может, вы сейчас чувствуете нехватку витаминов? И то же самое с детьми. Есть дети, которые к 6-7 годам тяжело сходятся с коллективом. Они читают, пишут и их ведут в школу, где жесткий учитель, где неприятные нравы, и они программу опережают на два года, но возвращаются каждый день домой со слезами. Другой вариант. Ребенок коммуникабельный, лидер, все прекрасно. Но вот читать он не научился… Значит, нужна другая школа… Я год работаю учителем в районной, обычной школе.

Чичканов:

— И что вы увидели?

Тарасевич:

— Во-первых, я увидел неожиданный конфликт материи и духа. То есть, такого ремонта я не видел нигде. Все роскошно. Круглые окна, винтовая лестница из одной учительской в другую. Это обычная районная школа, бесплатная.

Бабяшкина:

— В каком районе такая обычная школа?

Тарасевич:

— Филевский парк.

Бабяшкина:

— И в чем конфликт?

Тарасевич:

— А вот с духом учеников все хуже. Такой дикой демотивации людей я никогда не видел. То есть, я очень много работаю со школьниками, когда сильно мотивированные дети бегут через полстраны, чтобы поучаствовать в каком-то проекте… и мне никогда не приходило в голову переживать, что меня там кто-то не слушает, кто-то посреди урока встал и сказал, что он пошел в туалет и, если его не выпустят, он написает прямо здесь… Какой это класс, догадайтесь?

Бабяшкина:

— Седьмой-восьмой.

Тарасевич:

— Девятый. Прекрасные учителя. Мужиков половина, кстати. Талантливые. Деньги хорошие. Я посчитал, что, как редактор отдела в федеральном еженедельнике, за час я получаю меньше… Все прекрасно. Но ученики учиться не хотят.

Чичканов:

— Чего это?

Тарасевич:

— А зачем?

Бабяшкина:

— Так, может, учителя не такие классные на самом деле? Может быть, они не так сильно увлекают их своим предметом, поэтому дети и не хотят учиться?

Смирнова:

— Вы знаете, здесь сложно…

Чичканов:

— Я хочу уточнить вопрос, который Анна задала. Приходит ребенок в шесть лет в школу – ну, какая у него мотивация?

Смирнова:

— До 8 лет у ребенка, в принципе, очень высокая познавательная мотивация – хочу все знать. Он очень падок на новое, он хочет узнавать все новое. И в принципе, самое главное – эту мотивацию не убить.

Чичканов:

— Кому главное ее не убить? Кто ее обычно режет? Родители или учителя?

Смирнова:

— Бывает, что родители ее убивают еще до восьми лет. Потому что, например, родители, которые не отвечают ребенку на его вопросы почемучки, снижают эту мотивацию. Родители, которые мало читают ребенку или хвалят его излишне, например, задаривают подарками за то, что он просто что-то прочитал или захотел сделать что-то интересное, они убивают эту мотивацию. Потому что они переводят это во внешний план. Награда – это внешнее стимулирование, а интерес ребенка – это внутренняя вещь. Очень быстро можно убить или снизить познавательную мотивацию. Или родителям некогда заниматься ребенком и они оставляют его надолго около телевизора или у компьютера с не обучающими программами. Они переводят эту мотивацию на другой объект – телевизор, компьютер и т.д.

Чичканов:

— Вы хотите сказать, что процентов 80, наверное, проблем, связанных с мотивацией в раннем школьном обучении, на ранних этапах в 6-8 лет, за родителями?

Смирнова:

— 80 – вряд ли, меньше, наверное. Я бы сказала, что здесь, максимум, 60% можно отдать. Но школа тоже не без греха в этом плане.

Чичканов:

— Давайте скажем, что родителям важно делать, чтобы ребенок, который пошел в школу, был бы с нормально сформированной познавательной мотивацией, что важно не забыть?

Смирнова:

— Вот здесь важно сказать, что не делать… Если говорить о тех психологах, которые изучают способности детей, то они, как правило, утверждают, что у ребенка есть естественная потребность познавать все новое. И до 8 лет она очень активная. И здесь нужно давать ему такую возможность. Родители Эйнштейна, например, в 4 года подарили ему компас. И с этого, может быть, и начинается эта познавательная мотивация. В 1 год ребенок начинает ходить. Для родителей это катастрофа, если они не подготовились, потому что он может достать все, что угодно… Итак, не надо запрещать и связывать ребенку руки. Ребенок может выражать свободные эмоции. Читайте про японское воспитание – до 5 лет ребенку можно все. После этого начинаются ограничения. Перед школой ребенок должен много чего хотеть, а он так обычно и хочет, и ему надо дать возможность реализовывать эти желания…

Чичканов:

— То есть, вы намекаете, что придется очень много трудиться.

Смирнова:

— Да, родительство – огромный труд.

Чичканов:

— Вы сказали, что до пяти лет все разрешаем?

Смирнова:

— В Японии – да, это их традиция. А у нас – нет. У нас, это, как правило, замечательная вещь, которая называется репрессивная анархия. Нельзя ничего, но можно все, потому что наказание обещанное никогда не последует. Это, кстати, одна из основных ошибок родителей и школы…

Чичканов:

— Я с вами согласен. Я наблюдаю за молодыми мамами и могу сказать, что частое слово в их лексиконе обязательно с приставкой «не»… Когда я гипноз изучал, нам рассказывали, что частичка «не» не усваивается подсознанием, поэтому она так улетела и все, и ребенок продолжает жить дальше…

Смирнова:

— Да. И еще – ребенок видит, что делают родители. Если родитель, придя домой с работы, садится с газетой, или за компьютер, или на диван, ребенок списывает эти схемы. И дальше он переводит свою активность в активность, которую он взял с родителей.

Чичканов:

— Ольга, вот я помню, когда я в школу-то пошел, у меня было три урока, потом четыре, и потом в четвертом классе у меня было пять уроков. И я ходил гордый. Сейчас зачем-то детям пытаются сделать в первом классе шесть уроков. Зачем?

Смирнова:

— Не зачем, а почему? Вот это делает не школа, конечно. Ввели дополнительный предмет, у нас с вами не было английского, не было информационных технологий…

Чичканов:

— Вы всерьез говорите, что теперь во всех классах изучают английский язык?

Смирнова:

— Во многих. И родители, кстати, этого требуют, считая, что хорошей школы без языка с первого класса не бывает.

Чичканов:

— Отлично. Давайте послушаем радиослушателей.

Звонок, Юрий:

— Здравствуйте. Я бы хотел идеальную школу описать. В этой школе, думаю, должно быть не более двух уроков до пятого класса, не более четырех – до окончания школы. И хотелось бы, чтобы в школе преподавалось, как получать знания в течение всей жизни. То есть, задача не отбить у человека желание познавать мир, всю его дорогу. Потому что, например, наша история меняется с каждым политическим строем…. Ну и так далее… Сейчас, мне кажется, делается все возможное, чтобы отбить желание учиться. Чтобы привить желание покупать дипломы и т.д.

Чичканов:

— У вас дети есть?

Юрий:

— Дочь уже выросла, поэтому повлиять я уже ни на что не могу…

Смирнова:

— Я хочу сказать, что в этом есть внутреннее противоречие. С одной стороны, родители говорят – давайте нам меньше уроков, давайте беречь здоровье наших детей. А потом они начинают говорить – ах, эта дурацкая школа, они нас не научили, ребенок не знает элементарного…

Тарасевич:

— Юрий говорил очень спокойно и очень разумно. И при этом говорит, что я хочу, чтобы моего ребенка не столько знаниями пичкали, сколько научили добывать информацию и знания извлекать, а у нас сейчас в школе делается все наоборот. Возникает вопрос – а как вообще родители общаются со школой, если действительно в младших классах ввели строго обратное. Теперь нас не учат елочкам и кружочкам, а мы делаем проектную работу. Но родители об этом не знают. Они доводят ребенка до порога, кладут в этот «черный ящик» и оттуда вынимают, желательно, отдохнувшим, веселым, напичканным до ушей знаниями, психологически здоровым, чтобы выходил из школы после двух уроков, но желательно в 8 вечера…

Чичканов:

— Понятно. Все педагоги ненавидят родителей – известное дело.

Звонок, Владимир:

— Ну что такое идеальная школа? У меня дочка отучилась, сейчас в университете учится. Я просто хочу сказать, что я вспоминаю свою советскую школу, у нас была трехлетка, а потом я за пять километров ходил в четвертый класс, уже в другой поселок. Было и по 6, и по 7 уроков… Но как мне мать говорила – сынок, не переживай, не раздвоишься… Как говорится, надо к труду приобщать детей… Если человек одаренный, он будет учиться, какая бы школа ни была – хорошая или плохая. Есть и плохие, и хорошие ученики…

Чичканов:

— Спасибо, Владимир. Вот сейчас, Ольга, вы сказали, что есть какой-то стандарт для младшеклассников, который рассчитан на извлечение знаний, да?

Тарасевич:

— В идеале он на это рассчитан.

Смирнова:

— Многие педагоги уже работают по этому стандарту. Сейчас говорят о том, что должна быть сформированы компетентности. То есть, реальное умение ребенка что-то сделать, а не те абстрактные знания, которыми его пичкали.

Бабяшкина:

— А можно какой-то зримый пример?

Тарасевич:

— Ну, ребенок должен понимать, где и что нужно найти, а не заучивать тупо, допустим, где столица Кубы… Вот я понимаю, как надо искать информацию и хочется, чтобы дети это тоже умели. И у нас советская школа, которую сейчас очень хвалят, на самом деле, этому не учила.

Бабяшкина:

— И все же, как понять, в какую школу ребенка отдавать?

Чичканов:

— Я что хочу сказать? Что попадешь ты, гарантированно, в школу по месту жительства. К той Марии Ивановне, которая тебе достанется по наследству и, может быть, она уже там 40 лет работает. И, может быть, она будет злая или добрая, или никакая… И скажите спасибо, что такая есть, а то могло бы и никакой не быть. Так ведь?

Смирнова:

— Нет, нет, почему? Если вы записываетесь, то электронная регистрация как раз предусматривает, что вы можете записаться именно в ту школу, которую вы подобрали своему ребенку. Особенно если это в вашем округе…

Чичканов:

— То есть, мы рекомендуем нашим радиослушателям выбирать школу, исходя из рекомендаций психолога и представления о своем ребенке…

Тарасевич:

— Мои дети ходят в районные школы… Но один плюс мы имеем. Школьная компания сидит в том же дворе. Он с тем же своим классом приходит к нам домой, они вместе делают уроки, потом идут вместе гулять, потом вместе с нами уже пьют чай и обсуждают смысл жизни…

Бабяшкина:

— А знаниями-то вы довольны?

Тарасевич:

— Вы знаете, меня, как родителя, знания не очень волнуют. Меня волнует мотивация.

Чичканов:

— Хорошо сказал! Я, как психолог, очень с ним соглашусь. Мотивация важнее. Давайте возьмем звонок.

Звонок, Николай:

— Я хотел бы спросить. В 80-е годы был известный такой учитель Шаталов. У него все дети были здоровые, сильные, умные, жизнерадостные. Какова его судьба, какова его система? И ваше отношение к этой системе?

Смирнова:

— Да, спасибо большое, что вы вспомнили этого замечательного педагога-новатора 90-х годов. Во-первых, он работал не один, а в педагогическом коллективе. И здоровыми дети были не только у него, но и у его коллег. Во-вторых, ситуация такова, что его система достаточно широко была распространена в те годы. Сейчас она меньше используется, но, если вы такое слышали, то система Шаталова очень сильно сейчас напоминает современные майн-карты, так называемые. Мыслительные карты, которые тоже строятся на опорных сигналах, которые человек подает. Это замечательная система, я сама училась с использованием этой системы физики и астрономии, мне это помогло и я до сих пор использую ее. Но сейчас она активно не распространена. Учителя берут ее, как элемент. Но там не было той системы, которая легко транслируется, если вы понимаете, что это такое, в педагогической практике. Это один гениальный педагог сделал гениальную вещь, которую другие взяли, но уже используют несколько иначе, потому что они просто другие люди.

Чичканов:

— Я с другой стороны отвечу на этот вопрос. Виктор Шаталов практически мой земляк, он живет в Донецке, он еще жив, ему уже 85 лет. Он является профессором Донецкого института социального образования… А в Москве существует школа-студия Виктора Федоровича Шаталова, находится она где-то в центре, на Басманной, которая учит по его методу. Я думаю, что есть еще школы, в которых эти методы используются.

Смирнова:

— Они используются повсеместно, но в отдельно взятых педагогических практиках, не в школах как таковых.

Чичканов:

— А почему не в школах? Тяжело масштабируется, да?

Смирнова:

— Да. А потом, сейчас очень много других, тоже очень интересных педагогических систем. Есть давыдовская, занковская и еще множество других.

Чичканов:

— Завершая наш первый класс, хочу сказать, что мы здесь закончим, наверное, с младшей школой. Мы проговорили, что нужно обязательно перед школой показать ребенка психологу на предмет выявления способностей, индивидуально-психологических и т.д. Построить требуемый портрет школы, учителя, потому что от первого учителя очень много зависит, как сказал нам Григорий.

Смирнова:

— Зависит мотивация опять же, да. Его вхождение в школьную жизнь, его социализация.

Чичканов:

— И мы рекомендуем нашим уважаемым слушателям, во-первых, этим советом воспользоваться, а, во-вторых, настоять на том, чтобы было так, как вы хотите. Это возможно и вы вполне имеете на это право.

Смирнова:

— Геннадий замечательно подметил, как опытный родитель, я так понимаю, и психолог, что в начальной школе мы выбираем для ребенка учителя. А дальше уже мы выбираем, скорее школу. И выбираем уже не сами, а вместе с ребенком. Начиная с 4-5 класса сказать, что мы за ребенка выбираем, фактически нельзя. А в начальной школе мы выбираем учителя, а не школу. Школа может быть самая-самая районная… но я безумно благодарна тем учителям, у которых я училась… В каждой школе можно найти замечательного педагога.

Бабяшкина:

— То есть, надо ходить по школам и знакомиться?

Смирнова:

— Да. Что делают родители, когда ищут школу? Они приходят в конце уроков, в конце четвертого урока, встают в толпе родителей, узнают, кто из них родители выпускников, четвероклассников, и слушают, что они говорят про учителя. Через день-два ты знаешь, какие в округе приличные учителя начальной школы…

Тарасевич:

— Я бы в данном случае верил, но с поправкой…

Смирнова:

— Ну да…

Чичканов:

— Надо все-таки дойти до учителя… Я бы все-таки рекомендовал общаться лично, а не читать интернет… Давайте поговорим со слушателем.

Звонок, Андрей:

— Здравствуйте. Хочу сказать про Советский Союз. Могу сказать, что там было лучшее образование. Потому что нас учили анализировать, прежде всего. И делали из нас людей. Сейчас же школа стала хуже. Я сомневаюсь, что человек, поступив в какое-то учебное заведение, сможет легко решать задачи сопромата.

Смирнова:

— Готова вас поддержать, Андрей, но, вы знаете, лучше или хуже – вещь относительная. Вам повезло с советской школой, честно вам скажу. Но, когда мы говорим о воспитательной стороне, вы говорите человек был лучше, да. Да, школа брала на себя очень высокую ответственность за воспитательную работу. Сейчас многие школы эту ответственность на себя не берут. Вопрос «надо ли» — большой вопрос…

Тарасевич:

— Можно я категорически не соглашусь? Как выпускник советской же школы, я считаю, что советская школа была хуже нынешней и люди были хуже.

Чичканов:

— А я с вами абсолютно согласен. Она действительно была хуже и делала людей хуже…

Тарасевич:

— Я еще раз повторю – мы путаем функции школы. Родители считают, что школа должна выполнять две задачи. Первая – быть камерой хранения, куда ребенка сдают…

Бабяшкина:

— Нет, вы скажите лучше, как пережить школу, когда учителя такие злые. Вот я буквально сегодня читала заметку про учительницу, которая избила детей туфлей на шпильке. Я так понимаю, что это как наиболее ярко проявившаяся агрессия…

Чичканов:

— Я добавлю мою коллегу. Туда же идут просто извращенцы часто…

Смирнова:

— Нет, все люди разные…

Тарасевич:

— Понимаете, в чем дело. Во-первых, есть проблема кадров. У нас школа до сих пор считается чем-то таким полунеприличным. И общество так считает, и государство…

Чичканов:

— Я вас перебью, потому что у нас на связи бывший преподаватель Андрей. Слушаем вас.

Звонок, Андрей:

— Здравствуйте. Я вот слушаю вас и поражаюсь. Я сам когда-то был преподавателем… У меня тоже были конфликты с моими учениками. Я их не бил, но, сами знаете, какие сейчас дети. Наглые и все в таком духе… Но я нормально с ними общался. Я им сказал – хорошо, если вы не согласны с чем-то, считаете меня плохим, то напишите обо мне все, что каждый думает. И что вы думаете?

Чичканов:

— Я думаю, что вы совершили абсолютно антипсихологичный поступок. Спасибо вам.

Андрей:

— Совершенно верно. Но это дало мне возможность одновременно завоевать уважение среди нормальных и ненормальных, можно сказать, учеников и одновременно эти не ненормальные ученики, которые были наглые, они встали на место.

Чичканов:

— Вот вам пример! Вот бывший педагог манипулировал детьми по-черному…

Смирнова:

— В педагогике очень много манипуляций. Без манипуляций никак. Потому что ученик приходит в школу и он учиться не хочет…

Чичкнов:

— Но манипуляция выхолащивает доверие по полной программе.

Смирнова:

— Конечно, конечно, но манипуляцию надо грамотно использовать. Мы все используем манипуляцию – это все нормально. В манипуляции ничего страшного нет, если она профессиональна, если она на определенные цели направлены и если она не тотальна. Но, конечно, здесь есть проблема статуса педагога, потому что, когда про школу говорят, что это сфера обслуживания, к школе предъявляются те требования родительские, которые мы и слышим.

Бабяшкина:

— А разве это не сфера услуг?

Тарасевич:

— Ну, давайте мы, как договаривались, перейдем к более старшему возрасту. Первоклассник прекрасен, он хочет учиться, он хочет знать, как называется бабочка, он любит учителя, он верит, что это почти бог на земле… А вот про более старшие классы – 6-7-8-9-10-й классы… Вот тут, во-первых, с чем столкнулся я? Когда меня очень любят, как человека и полностью игнорируют, как преподавателя. У меня весь класс ходит весь урок на ушах, но звенит звонок и они остаются на месте, чтобы поговорить со мной о смысле жизни…

Смирнова:

— Получается, что вы неинтересно строите уроки, если они вас не слушают на уроке.

Тарасевич:

— Да нет, это проблема не моя…

Звонок от Светланы:

— Добрый вечер. Это моя любимая тема – взаимоотношение учеников и преподавателей. Я не буду говорить про себя, но тут выступала одна дама из нашего министерства образования и я задала вопрос по поводу того, что в этих заведениях не дают детям практически никакого образования… И она мне сказала такую фразу – никто сейчас никому ничего не должен, одни приходят для того, чтобы получать знания, другие для того, чтобы отработать свою ставку. Все.

Смирнова:

— Это верх некомпетентности, так нельзя отвечать…

Тарасевич:

— Я продолжу об учениках, которые остаются после уроков поговорить о смысле жизни. Да, я поговорю с ними… Но у них что-то дома, наверное, не то…

Чичканов:

— Давайте мы перейдем к среднему школьному возрасту. Мы очень хорошо начали обсуждать то, что вот ребенок от учительницы попал к учителям-предметникам. И началось!

Смирнова:

— Учительство – это безумно тяжелая профессия.

Тарасевич:

— Да, знаете, у меня метафора не очень приличная. Это очень похоже на секс. Приятно, интересно, но дико устаешь после этого.

Чичканов:

— А что, есть не тяжелые профессии?

Тарасевич:

— Знаете, что для меня урок? Это сафари. В любой момент из любого места может выскочить зверь и ты должен мгновенно принять решение.

Чичканов:

— Ну а если в четвертом классе, к примеру, этот зверь выскочит и что ему делать, как его опять вернуть в мотивационную плоскость? Не хочет он учиться, потерялся…

Смирнова:

— А это, на самом деле, уже в младшей школе мотивация убивается. Потому что когда тебе все время вещает один человек о том, как устроен мир и ты ничего не делаешь сам, руками ничего не пробуешь, ты перестаешь слушать в какой-то момент, да. К средней школе такой ребенок уже привык, что вы там бухтите, а я посижу, отдохну, я вам мешать не буду… или я вам помешаю – буду бегать по классу, кидаться бумажками и т.д. А тем более, возраст подростковый подпирает, очень хочется себя показать и т.д. Родителям в этом плане безумно тяжело. Потому что подростки уже и учителей ни во что не ставят, проверяют их на компетентность, и родителей тоже внешне ни во что не ставят. Хотя мы всегда родителям говорим, что авторитет родителей для ребенка никогда не погаснет… Чем хороша средняя школа? Тем, что предметов много и история, к примеру, безумно понравилась. И пусть он будет гениальным историком. Или пусть он про динозавров все изучает…

Тарасевич:

— Знаете, это очень важно…

Смирнова:

— Мало того, учителя бывают тоже не так компетентны. Сейчас угнаться за знаниями учеников достаточно тяжело, потому что количество источников информации таково, что ребенок в 4-5 классе по отдельно им выбранной области может знать больше, чем учитель. И современный учитель должен уметь это признавать. Мало того, надо еще постоянно обучаться…

Чичканов:

— Дорогие наши радиослушатели, наши гости дают вам очень важную и ценную рекомендацию. Разрешите вашим детям в средней школе быть умнее вас и рассказывать, и учить вас тому, чего вы не знаете… Для того, чтобы вас научить, ребенок готов многое отдать. И за книжками посидеть, и почитать больше, и всё, всё знать.

Звонок от Елены:

— Здравствуйте. Я сама являюсь педагогом и работаю с маленькими детьми в детском саду. А у моей дочки во втором классе был такой случай. Ученик запустил шахматной доской в учителя по шахматам. И он не смог такого выдержать – он ушел из школы. И теперь вся школа из-за такого ученика осталась без педагога по шахматам. И в общем-то, учителям в наше время очень сложно. У них просто связаны руки…

Чичканов:

— Елена, а куда он попал-то?

Елена:

— Нет, я считаю, что это просто оскорбительное отношение к учителю в принципе.

Смирнова:

— Да, но это был второклассник и здесь о морально-нравственных качествах пока еще говорить рано и здесь нужно было проводить воспитательную работу с ребенком, говорить с его родителями, с классом, потому что они видели эту ситуацию и т.д. Это повод для работы, а не для ухода педагога… Пока ребенок во втором классе, приструнить его можно, грамотный учитель найдет к нему подход…

Чичканов:

— Я тут ездил в Израиль и с ужасом обнаружил там такую дискуссию. Как только в израильской школе видят гиперактивного ребенка, ему назначают препараты. Немедленно.

Смирнова:

— Эта практика сейчас на западе активно обсуждается, она считается многими негативной практикой. И потом, гиперактивность – понятие очень растяжимое. Надо понимать, в чем причина, по которой ребенок это сделал. Если это гиперактивность, с этим очень тяжело что-либо делать, но к 12-13 годам мозговые центры созревают и здесь нужно просто в школе пытаться выстроить работу. В конце концов, приглашать родителей – пусть его родители отпрашиваются с работы и сидят вместе с ним в школе.

Чичканов:

— Раз уж мы заговорили о диагнозах, затронем другую сторону. Куда-то подевались коррекционные школы у нас. И в результате этого мы видим картину, когда в классе мы обнаруживаем ребенка-аутиста, а рядом с ним сидящего ребенка с мозговой дисфункцией, причем, ярко выраженной. И здесь, когда мы обнаруживаем детей с диагнозами в обычной школе, очень сложно учителю противостоять. И у нормального родителя сразу возникает вопрос – а что делать-то?

Смирнова:

— В принципе, диагнозы-то бывают разные… Здесь просто родители должны выбрать школу с опытом и с традициями инклюзивного преподавания. Но по большому счету, если говорить, как правило, это очень серьезная совместная работа родителя и учителей.

Чичканов:

— Я с другой стороны хочу зайти. Чаще всего родители таких детей говорят – а мне не нужна специальная школа, нам надо учиться в обычной школе и извольте меня взять.

Смирнова:

— Да, но для учителя это лишняя нагрузка, учителя этого очень не любят.

Чичканов:

— А для детей рядом?

Смирнова:

— Не всегда. Потому что такие дети не всегда заметны, они не всегда на уроке шалят и хулиганят… Мало того, всегда можно так скомпоновать классы, чтобы таких детей, например, на класс было бы немного или посадить их какой-то группой и дальше работать учителю на две группы. Но я согласна – работа в классах коррекции было очень у нас продвинутым моментом, а сейчас практически распадается эта система. Жалко.

Звонок, Павел:

— Здравствуйте. У меня племянник заканчивает начальную школу и он мне рассказал такую историю. Учитель ведет себя как бы некорректно вообще. У человека нервный срыв постоянный и дети, понимая это, говорят – ничего страшного, она кричит на нас, мы плачем из-за этого, да, но такая учительница, что сделаешь. И точкой для меня было то, что он мне сказал, что их учительница бегает два раза курить во время урока, и дети осознают это…

Смирнова:

— Скажите, а вы с родителями другими говорили? Первое, что надо сделать – пообщаться с другими родителями, потому что это может быть субъективное представление ребенка… Как только вы поговорили с ними, вы спрашиваете, готовы ли они после окончания школы, чтобы не вредить своим детям, идти жаловаться на этого учителя, то есть, подписать жалобу. После того, как вы это сделаете, вы идете к учителю и предупреждаете его. В этот же день вы идете к заучу и предупреждаете его о том же самом. Потом вам нужно написать на открытую линию департамента образования города или на министерство образования. Реакция будет, я вам гарантирую. Если жалоба будет коллективная и будет доказательная база, то, скорее всего, эта учительница, по крайней мере, поменяет место работы. Но этим надо заниматься.

Чичканов:

— А существует черный список учителей каких-то?

Смирнова:

— Нет. Но негласный есть.

Звонок от Евгении Николаевны, учителя на пенсии:

— Добрый вечер. Я на пенсии уже, давно не работаю, но последний год работы получилось так, что я работала всегда в городских школах, переехала в сельскую местность и пошла работать в школу. Два года нормально, а на третий год образовали классы коррекции. И там не 20-25 детей, а человек 17. И это были неуправляемые дети. И работать там очень сложно…

Чичканов:

— Спасибо вам, мысль понятна. Давайте послушаем еще Николая.

Звонок, Николай:

— Добрый вечер. У меня предложение. Для того, чтобы постоянно модернизировалась, усовершенствовалась педагогическая наука, нужно на уроках у общепризнанных выдающихся педагогов снимать и эти съемки тиражировать и уже распространять по другим школам для того, чтобы учителя смотрели и учились. И еще у меня предложение. Министерство образования, я так думаю, должно обязательный учебник для родителей выпустить… И еще ввести предмет – тренировка ума…

Смирнова:

— Николай, уже есть замечательные книги для родителей. Юлия Борисовна Гипенрейтер написала книги «Общаться с ребенком как», «Продолжаем общаться с ребенком так» — много очень книг. В школах психологи и педагоги ведут так называемые родительские клубы для просвещения. Это одна из задач школы. Здесь есть чем заняться.

Чичканов:

— Я хочу сказать, что книги Юлии Борисовны Гипенрейтер можно рекомендовать к прочтению родителей с большим удовольствием. Это прекрасная модель для работы родителя со своим ребенком.

Приходит время после полуночи завершиться со средним школьным возрастом и завершиться, наверное, нужно антисоветами, которые мы должны сформировать для наших слушателей с тем, чтобы они как-то помогали своим детям учиться. Первый совет, который мы можем дать – это понять, что в среднем школьном возрасте ваш ребенок уже самостоятельная единица. Второй совет – задача родителя стимулировать познавательную активность ребенка. Как ее стимулировать?

Смирнова:

— Надо поддерживать увлечения ребенка, даже если это увлечение внешне не связано со школой, например, рыбалка. Рыбалку можно вывести на биологию, на познание флоры и фауны и т.д. Или на техническую сторону… И развивать его увлечения в познавательную сторону.

Чичканов:

— Еще один нюанс хотел бы подчеркнуть. В этом возрасте, в среднем, где граница ответственности родителя за образование, а где учителя?

Тарасевич:

— Я начну с родителя. Многим кажется, что я должен совершить какую-то жертву, от чего-то отказаться ради ребенка. И вот сейчас я становлюсь умнее и я уже понимаю, что ребенку важнее всего для его образования, чтобы я и его мама были интересными людьми.

Чичканов:

— И еще я вам скажу, чтобы ребенок видел иногда этих интересных людей – маму и папу – рядом с собой.

Я хочу еще раз задать вопрос, от которого вы уходите, Григорий. А где ответственность учителя?

Смирнова:

— Я бы не разграничивала. Это совместная деятельность. И если родитель начинает сотрудничать с учителем, все будет замечательно. И второе – где ответственность учителя? Родитель в плане воспитания и образования своего ребенка больше отвечает за развитие его способностей, а учитель больше отвечает за развитие саморегуляции. Это знаниевый компонент и умение добиваться от ребенка выполнения того, что он должен выполнить. Родитель это может далеко не всегда.

Звонок, Сергей:

— Мне в прошлом тоже пришлось учителем поработать некоторое время в сельской школе, могу сказать, что трудно говорить о каком-то сотрудничестве между родителем и учителем, если каким-то образом дискредитирован авторитет учителя и родители на сегодняшний день заходят уже с заранее более высокомерной позицией к учителю, вот в чем дело. Я был свидетелем трагедии, которая разворачивалась на моих глазах, когда у нас в коллективе шло достаточно серьезное противостояние между группой молодых учителей и тех, кто в возрасте. Мы, молодые учителя, отстаивали систему авторитарного преподавания, а старшие учителя склонялись более к неким либеральным подходам… Я ничего не имею против уважения личности, но для того, чтобы ребенку дать возможность творчества, ему надо, пусть даже и насильственно, пусть даже и насаждая, объяснить картину мира. Иначе возможности творить у него не будет. В конечном счете наша молодая группа разъехалась и через некоторое время пошли слухи, что вся школа практически превратилась в класс коррекции. То есть, система неприкасаемого авторитета учителя была обрушена попросту.

Чичканов:

— Спасибо, ваше мнение понятно…

Смирнова:

— Вы знаете, были проведены эксперименты. Это в 90-е годы еще было… Настаивали на том, что учитель должен быть демократичным, или либеральным, или авторитарным. Всего три стиля педагогического воздействия выделяют. Так вот, провели эксперимент и выяснилось, что разным категориям учащихся нужны разные стили. И в школе должно быть много разных стилей преподавания, потому что какой-нибудь учитель какому-нибудь ученику обязательно подойдет…

Чичканов:

— Я далек от идеалистической картины мира, но я так и представляю себе школу прекрасную, где одни учителя сеют доброе, вечное, а рядом с ними, за стеной учителя насаждают картину мира…

Смирнова:

— Школа такова – это нормально…

Чичканов:

— Это отдельная тема, о которой мы должны поговорить… Если мы заглянем на сайт Рособрнадзора и посмотрим результаты ЕГЭ, мы там увидим  удивительную вещь, которую мы обсудим после звонка Елены.

Звонок, Елена:

— Здравствуйте. Смотрите, нашему ребенку три года и, когда ей нужно, она реагирует. А когда, видимо, не нужно, она не реагирует. Но ребенок высокоразвитый такой, живой, любящий. Как это?

Смирнова:

— Лен, ваша замечательная девочка сейчас вступила в возраст, который называется кризис трех лет. Это классический кризис, когда ребенок понимает, что он отдельная личность и перестает себя полностью идентифицировать с мамой. И первое, что он понимает, что не все желания мамы – это его собственные желания… Видимо, в этот момент ваша Маша демонстрирует как раз вот это ощущение. Здесь надо просто внимательно говорить или в какие-то момент повторить после этого, потому что бывают такие гипобулические реакции, ребенок эмоционально очень взвинчен в какой-то момент и просто слушать не хочет или демонстрирует это…

Чичканов:

— Продолжу мысль Ольги. Мне кажется, что в три года не следует требовать от ребенка большего. Дети в этом возрасте очень большие эгоисты – и это нормально.

Звонок от Ольги:

— Здравствуйте. Я хотела бы сказать по поводу коррекционных классов. Я с 5 по 9 классы училась в классе коррекции. По причине того, что я была необщительна. И меня после этого не захотели брать в 10-й класс в этой же школе, мне не дали разрешение. В другой школе я пошла учиться, меня взяли, я закончила там, после этого закончила институт с отличием. Я считаю, что классы коррекции, в принципе, не особо сильно нужны. Просто они детей как бы отделяют сильно.

Смирнова:

— Есть еще мировая тенденция… Здесь, честно скажу, большое количество людей пострадало из-за неграмотного определения в классы коррекции. Здесь один из типичных случаев, когда просто необщительный ребенок пострадал из-за этого. Такое было, да.

Бабяшкина:

— А насколько это законно, когда ребенку отказывают в том, чтобы он перешел из 9 класса в 10 в рамках той же школе.

Смирнова:

— Законы. 9 лет у нас обязательное образование, а дальше могут принимать, а могут не принимать.

Бабяшкина:

— Это уже как в институт поступаешь в 10-й класс?

Смирнова:

— Фактически раньше так и было. Вы не застали советскую систему, а далеко не все попадали раньше в девятый-десятый класс.

Бабяшкина:

— Но это было добровольно?

Смирнова:

— Нет, здесь уже имеет право выбирать школа. От учебы, от результатов зависело очень сильно.

Бабяшкина:

— Насколько это правильно? Я знаю, что даже в вашу гимназию, чтобы поступить в пятый класс, уже нужно сдавать экзамены.

Смирнова:

— В гимназии у нас программа повышенного уровня сложности, поэтому не каждому ребенку нужно такое издевательство над ним и мы заранее об этом предупреждаем родителей и детей. У нас есть конкурс, но он достаточно лоялен. Ребенок решает очень часто за родителей. Когда родители приводят ребенка, а он поступать не хочет, он просто заваливает экзамены или ведет себя так, чтобы все говорили – нет, нет, ему здесь будет тяжело.

Звонок от Тамары Федоровны:

— Очень коротко хочу остановиться на следующих моментах. Во всех областных центрах раньше были пединституты, их переименовали в университеты. Это внесло существенное изменение, потому что в школу идут троечники. Это раз. Во-вторых, работать учитель должен не с классом, а с каждым учеником. Раньше были методики, которые позволяли это делать. Человека научить невозможно, его можно только заинтересовать, чтобы он захотел учиться. Тогда будет результат. Я бы вот устроила экзамен учителям – могут они научить или нет, а дети у нас все прекрасные, их всех можно научить.

Чичканов:

— Спасибо, Тамара Федоровна, я хочу категорически вас поддержать. Мысль про Рособрнадзор Тамара Федоровна очень удачно вставила. Я тут посмотрел, с какими баллами по ЕГЭ у нас поступают в педагогические вузы. Так вот, в педвузы поступают с такими баллами по ЕГЭ, когда уже никуда не берут.

Смирнова:

— Не на все специальности.

Чичканов:

— Сейчас мы с сожалением должны констатировать, что так было всегда. И в советское время в педвузы шли далеко не лучшие кадры…

Бабяшкина:

— Насколько я понимаю, сейчас очень пристойные зарплаты в школах.

Смирнова:

— Вы понимаете, в педвуз стало не престижно идти…

Чичканов:

— У нас сама постановка образования педагогического во многом ужасно дефектна. В том числе, и с точки зрения авторитетов, и с точки зрения психологии. Вот если вы поедете в какую-нибудь европейскую или американскую страну, вы там не найдете педагогических вузов совершенно. Нет их там. Почему? Потому что педвузы в нашей стране были созданы в очень определенное время. Во время революции у нас было порядка 75% неграмотного населения и нужно было очень быстро создать большое количество учителей, которые будут способны научить абсолютно неграмотное население элементарным навыкам. Времена давно изменились, задачи такой не стоит, а педвузы продолжают упорно штамповать учителей…

Тарасевич:

— Вот Дмитрий Анатольевич в своем послании сказал – хорошо бы брать в школы талантливых людей с другими специальностями. И очень правильно сказал. Потому что это решает многие проблемы. И проблему профориентации, и смены кадров. Но для этого не было сделано ничего.

Чичканов:

— И проблему очень важную, я добавлю, — подражания. И что такое в этом смысле педагог? Это такой недоуниверситетский специалист в своей специальности, то есть, он как бы знает предмет, но не на уровне выпускника университета по соответствующей специальности. И он недопсихолог – он знает в общем-то психологию, но такой небольшой ее кусочек. И тут недо, и там недо. Сложили – получилось то, что идет в школу учить наших детей. Поэтому, конечно, тут нужно сказать, что для того, чтобы школа была лучше и дети наши были психически здоровее, мы должны приглашать туда специалистов, людей широкого профиля и в этом смысле опыт Григория очень интересен.

Тарасевич:

— Маленькая оговорка – я работаю нелегально. У меня нет диплома МГУ…

Чичканов:

— Я сейчас не об этом хочу поговорить…

Сейчас я хочу сделать еще одно громкое заявление. Самое ужасное, что, мало того, что у нас педагогические вузы сформировали определенную касту людей, которые думают, что они что-то знают, у нас еще вдруг кто-то придумал, что педагогика – это наука. Только у нас есть кандидаты педагогических наук. И даже доктора…

Смирнова:

— Я видела тех, кто с педагогическим образованием калечит детей, но я видела и тех, кто приходит самоуверенно, без педобразования, считая, что оно не нужно, и такое вытворяют поначалу… На ребенке нельзя экспериментировать, мы не можем себе позволить такие эксперименты.

Звонок, Денис:

— Доброй ночи. Знаете, и школы бывают виноваты, и родители бывают виноваты. Я в 1993 году закончил школу. У нас проводился такой эксперимент. У нас 10-11 класс сделали по направлениям. Физико-математический, химико-биологический и история с литературой. Мы после девятого сдавали туда экзамены. Результат такой получился. Мы все очень дружны, в очень хороших отношениях… Во-вторых, у нас были медалисты – золотые, серебряные, все практически у нас поступили в институты… В общем, очень удачный эксперимент, я считаю.

Чичканов:

— Спасибо, Денис. Отлично, что есть такие примеры.

Звонок, Анаида Александровна:

— Да, да, добрый вечер. Вот у меня правнук учится в первом классе. У него такой характер странный, если ему что-то не нравится, его такой псих накрывает и он просто не контролирует себя… он целый год не сдает тетрадь… Если ему сделают при всех замечание, ему так больно и обидно… буквы шиворот-навыворот писал… муки несусветные были… Но вот я хочу сказать, что он очень развитый мальчик, окружающую природу любит. У него так поставлена речь грамотно и красиво, он рассказывает, его заслушаешься… Но упрямый – невозможно. И вот его побили однажды, а он отцу говорит – папа, ведь бить это неправильно… Вот к концу года, хочу сказать, стал сдавать тетради, стал слушаться…

Чичканов:

— Понятно, спасибо большое. Значит, когда, можно пороть до 12-го класса и продолжать борьбу. Но с большой долей вероятности из того, что я услышал, могу предсказать, что попытка будет неудачной и я бы вот так просто, без большой дискуссии, советовал бы тащить ребенка к психологу, к нейропсихологу – то, что вы рассказываете, свидетельствует о том, что там есть над чем работать.

Смирнова:

— Да. И если вы не будете менять учителя, всегда можно договориться. Скорее всего, ведь, если парень не сдает тетради, потому что ему стыдно, что он сделал что-то не так хорошо. Он у вас так называемый перфекционист – ему хочется все сделать хорошо. Он привык к этому. Он не хочет выглядеть плохо в глазах любимой учительницы. Значит, надо договориться, пусть она тихонечко у него спрашивает, сдал ли он тетрадь, тогда, когда это уже никто не видит и тихонечко он ей будет сдавать эту тетрадь. Пусть она не сочтет это за труд… Думаю, можно найти подход к вашему ребенку индивидуальный, спокойный…

Чичканов:

— Григорий, а вот что важно детям в старшем школьном возрасте, на что нужно обратить внимание родителям?

Тарасевич:

— Меня в последнее время мучает такая проблема, как профориентация. Школьники не умеют и не знают, как им выбирать вуз, колледж, профессию, а это самый важный выбор в их жизни в ближайшие десятилетия и никто – ни родители, ни школа, ни психологи – не готовы им в этом помогать…  Им никто не рассказал, какие бывают профессии, у большинства родители низкостатусные – водители, строители, продавцы. Им никто не рассказал, чем профессия отличается одна от другой. Про диагностику я уж не говорю… А дальше наступает очень резкое разделение. После десятого класса у нас человек не становится технарем, а он становится инженером комбайнов сельского хозяйства или там инженером холодильных установок. Все…

Чичканов:

— Вообще говоря, система нашего педагогического образования научного, она сформировала ответы на ваши вопросы и я их знаю. Профориентация выглядит очень просто. Если ребенок туповат, он объявляется ребенком с гуманитарным складом ума и следует в гуманитарный вуз. Остальные – как придется. Все.

Смирнова:

— Согласна, большая проблема с профориентацией. Очень большая. У нас она решена, а в других школах большие проблемы…

Чичканов:

— Что делать?

Тарасевич:

— Профориентация – это должно быть на уровне государства. Должны выделяться часы, писаться учебники…

Чичканов:

— Что может сделать родитель и современный учитель для того, чтобы способствовать решению этой проблемы сейчас?

Тарасевич:

— Очень просто. И у учителей, и у родителей есть друзья. И эти друзья могут час-два потратить…

Чичканов:

— Что, можно прийти в школу и рассказать?

Смирнова:

— Да. И это часто делается. Организована целая система такая… Государственной политики такой нет. Что такое профориентация? Это помощь в профессиональном выборе. Профессиональный выбор – это часть самоопределения ребенка. В том числе, профессионального самоопределения. Это долгий процесс, он развивается. Нельзя ожидать, что человек это сделает абсолютно идеально, правильно и сразу. Но, чтобы ему помочь сделать это более адекватно, есть очень важный способ внутри школы самой – возможность выбора. Спецкурсов, элективных курсов, индивидуальных образовательных траекторий, проектов, исследовательских работ. И тогда ребенок учится выбирать и понимать себя. И к концу школы он готов выбирать, как правило.

Чичканов:

— Итак, дорогие радиослушатели. Этой отличной мыслью, которую сказала Ольга, о том, что задача старшей школы научить ребенка выбирать, я и хочу закончить сегодняшнюю передачу. Я хотел бы закончить таким общим призывом и общим советом – помните, что ваш ребенок личность, помните, что он вправе выбирать, помните, что главная ответственность за то, кем станет ваш ребенок, за то, чем он будет интересоваться, за то, насколько он будет занят важными и интересными делами, лежит на вас. Спасибо вам за то, что были с нами.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавлен: 22.05.2012 19:05:00
avatar
  Подписаться  
Уведомлять о